![[info]](http://l-stat.livejournal.com/img/userinfo.gif){kind=small}
Lower the Curtain
May. 1st, 2008
07:42 pm
- Не понимаю, - говорит моя недавно вновь обретенная подруга, - что за совковый подход, если к тридцати что-то в жизни не сложилось, ставить на себе крест.
Это после моего рассказа о нашей однокласснице, которая осталась без мужа с ребенком, и в общем, главный-то ее грех, что она худющая, как щепка. Бедная, как я тебя понимаю, когда сама вешу 47.5. Как я понимаю, куда деваются все те кило, которые должы были бы украшать твою фигурку.
Ах, новообретенная подруга, новообретенная подруга, не знающая, как можно жить без минуса на кредитке, без того, чтобы раз в месяц не купить новую шмотку, без того, чтобы жить в своей четырехкомнатной квартире с любящим мужем, зарплатой как 20-25 украинских зарплат. Что ты знаешь о нашей жизни?
Об аборте на пятом месяце?
О том, что мы до сих пор иногда жрем одну картошку от зарплаты до зарплаты?
О том, что ты вынуждена в свои тридцать жить в непроходимой дыре и понятия не иметь о минусе на кредитке?
Когда я вспоминаю все свои беды, которые как-то вдруг закончились, я думаю о том, что сейчас своими душевными несчастьями я расплачиваюсь за свое материальное благополучие. Потому что я из тех, кто не имеет права на счастье. И если жизнь каждые два года скребет меня мордой об асфальт – неважно, где - на моей родине, или в экзотической стране - то, наверное затем, чтобы хоть к тридцати дать мне что-то понять. Возможно то, что я никогда и не с кем не буду счастлива так, как я могу быть счастлива в одиночестве. Аминь.
Apr. 24th, 2008
09:25 pm - Жизнь, которой не может быть
Я думаю сейчас, что я несчастна. Я должна была быть счастливой, и я хотела написать об этом. Но есть один человек, который меня не любит. Один на шесть миллиардов, всего одна шесстимиллардная населения планеты, но как больно и как тоскливо течет моя жизнь с этим сознанием. Словно я каждый миг вынуждена продираться с оголенным сердцем сквозь колючую проволоку. Открываешь глаза – и в первую же секунду вспоминаешь, что живешь без него. Нет, боже упаси, никто не полезет в петлю. Но, как в той советской песне, “я счастливым лишь быть не смогу”. Несколько лет я живу две параллельные жизни: одну “текущую”, и одну – с ним. Постепенно привыкаешь. И даже уже не странно, как так можно. Можно, можно. Можно еще и не такое. Я не могу без любви. Но еще больше я не могу без его любви, хотя ее мне досталось так мало. Если бы можно было собрать ее и законсервировать, а потом выпускать из банки на прогулку или смотреть, как фильм, возможно, мне бы хватило. Но я бесконечно, безмерно, до боли и ломоты во всем теле тоскую по этому человеку. Как бы ни старалась я занять себя своей настоящей жизнью, раз в наступает момент прозрения, и я снова начинаю чахнуть, терять в весе, плохо спать и много убирать в доме. Я несчастна. Я просто банально несчастна.
Если только ты слышишь, если только есть между нами то, что, наверное, есть между нами, полюби меня, потому что одной мне это нести не под силу.
Mar. 4th, 2008
08:02 pm - Question
It is just like a puzzle. You feel unsatisfied. You feel guilty. Weak. Lonely. You live because there are some laws of physics which keep pushing you further and further. Just like any other object. You live and struggle to get yourself some place under the jealouse sun. It is fine to convince yourself that you can sacrifice certain aspirations and desires. It is for the greater good.
And any stupid little thing is enough to upset the balance between your life and your could-be-happy-life. I'm taking my bag, packing my old books, couple of shirts and jeans, wear my old yellow Timberlands and go out. I see people, they are fine, they are so beautiful I cannot help to fell in love with all of them at once. I play this game again and again on the seashore. I sit on the gray slippery stone, put my stuff by its side and wait like this for several hours. I am traveling thousand kilometers away. I sponsor a kid from Uganda. I write a book, the most sincere book the world has ever seen. I am asking for forgiveness people who have suffered from what i did to them. They do not forgive me. They do not want me to be happy. I talk to them over and over again. I explain that I have paid my bills and i am too old and tired to play games. They do not want to listen. They say I deserve what I have.
I get up, pick the bag, put my hands into the muddy waters of the spring Mediterranean Sea and sit for a while. There is no sunset. There is no spring here, there is no dusk. I take hands out of the water, they glitter in the dark, but i do not care. I go home. Unforgiven. Unwanted. Unwelcome.
Unhappy?
Feb. 11th, 2008
08:27 pm - Oriental Mood (зачеркнуто) Moon
А когда наконец, в небе нарисовали оранжевый, как недозрелая тыква, месяц, и повесили острыми рожками вверх, я проснулась старой. До того, как появился месяц, у меня были длинные небесно-солнечные волнистые волосы, доходившие до пояса, я держала в руках бубен, носила обтягивающие штаны и, скорее всего, жила в начале семидесятых. Мне можно было орать песни о красивых и правильных чувствах, но больше всего мне можно было играть, на последние деньги – правда последние, такие последние, что для того, чтобы их заиметь, нужно было что-нибудь продать – покупать, скажем, каталог Gibsona, чтобы осознать в полной мере, насколько мне ничего не светит. Незаметно пролетели десять лет жизни, но из семидесятых я перенеслась почему-то сразу в двадцать первый век, где можно жить, не выходя из квартиры, где заказанный в интернете синтезатор тебе привезут прямо под дверь квартиры, где билеты на любой концерт можно заказать, не покидая гнезда на диване, где в любое время суток можно найти любую запись, но где нечего, нечего делать с подвешенным месяцем, как только самой на нем повеситься.
Jan. 30th, 2008
08:00 pm - Эсперанто
Мы сидели в старом и поэтому известном кафе вечером во вторник. На Дж. был вязаный свитер, серый и мягкий, и хотелось снять с него этот свитер, напялить на себя, закутаться, утонуть, навсегда сохранить тепло. Я думаю, что, наверное, вещи греют его, а не наоборот, такой он холодный. Такой он далекий, такой он из чужой жизни, мимопроходящий, и мне кажется, что то, что я к нему чувствовую, я могла бы чувствовать, если бы вдруг где-то в толпе увидела Джека Николсона.
И когда ты уезжаешь?
Через три часа у меня поезд, скучным голосом говорю я.
Хочешь, пройдемся пешком до вокзала?
Я думаю, что ему все равно, хочу я чего-то или нет. Нужно заполнить пустоту. Нужно говорить. Молчу. Хочу сказать, что хочу секса. Хочу сказать, что хочу любви. Молчу. Молчу.
Джо, он берет мою руку в свою, накрывает другой рукой и гладит. Мое сердце рвется с треском, как тряпичный мешок, который слишком плотно пытаются набить опилками. Джо, ты же все понимаешь, правда?
Поднимаю сумку с пола, вешаю на плечо, выливаю на его голову горяченный капучино. Нет, лучше коньяком в лицо. Жаль, я не пью коньяк. Тогда нет, я его раздену прямо здесь и изнасилую. Лицо начинает пылать, и ладони становятся влажными, как детские салфетки.
Джо, ты же все понимаешь, правда?
Поднимаю сумку с пола, вешаю на плечо, молча иду до двери, выхожу и не оборачиваясь иду вниз по улице. Да, я хочу пройтись пешком до вокзала. Улица обдает меня морозом и сыростью, выливает на мою голову горяченный капучино холодное масло своих фонарей и играет то моно, то стерео голосами говорящих на птичьем языке иностранцев. Я молодая и свободная, и буду идти по этой улице хоть до конца жизни.
Джо, ты же все понимаешь, правда?
Поднимаю сумку с пола, вешаю на плечо, молча иду до двери, оборачиваюсь, смотрю на него, возвращаюсь.
Джо, ты же все понимаешь, правда?
Конечно, я все понимаю, говорю я и прижимаюсь щекой к его рукам, в которых моя, как добровольная заложница. Конечно, я все понимаю.
Jan. 27th, 2008
08:05 pm - Third Generation
Ночью я случайно забрела на старое кладбище телефонов-автоматов. Я искала там свой недавно подаренный Sony-Ericsson, но, конечно же не нашла, потому что это было кладбище телефонов-автоматов. Они лежали плотным цветным слоем, который за многие годы спекся под дождем и солнцем и превратился в живую массу. Телефоны не молчали, я могла слышать все разговоры, происходившие по их проводам за все время их службы. Я была одновременнно Робином Уильямсом, искавшим в аду свою Энни – я шла и наступала на зияющие рты-трубки, и самой собой, проезжающей на автобусе мимо знаменитой свалки мусора около Тель-Авива. Когда я поняла, что телефон я не найду, я обнаружила, что заблудилась, потому что насколько хватало взгляда, была одна только разноцветная говорящая свалка. Наверное, я просто ходила по ней слишком долго, и за это время она разрослась так, что сливалась с горизонтом. Телефоны все говорили и говорили, но я была совершенно одна среди этих мертвых голосов. Как только я поняла, что мир закончился, я услышала гул самолета, подняла голову вверх и увидела боинг, который от моего взгляда стал падать под прямым углом к земле. Я хотела закричать и убежать, но, естественно, я не смогла ни двинуться с места, ни выдавить из себя хоть какой-то звук. Самолет падал и падал, вокруг меня не было уже свалки, а был только двухподъездный советский серый жилой дом, и боинг падал прямо на этот дом. Он падал и падал и падал, и я видела лица людей в маленьких иллюминаторах, они были спокойны, как куклы, строго сидели и старались не упасть с кресел. На секунду крушения я ослепла, но когда я смогла видеть снова, одного подъезда дома уже не было, в обломках торчали остатки боинга, было очень пыльно и грязно. Понимая, что это мой последний шанс, я направилась к развалинам и в них, среди кусков чужой жизни под мертвые телефоньи голоса вернувшейся свалки я рылась еще пол-жизни пока, конечно же, не нашла свой Sony-Ericsson.
Jan. 21st, 2008
08:49 pm - Dualsummertime
Договорились. Ты оставишь меня летом. Когда ветер станет не таким сильным, не таким пыльным, чтобы не нужно было бы меня уже так оберегать, как будто бы ты оберегаешь, но окей, если хочешь, чтобы я так думал, я буду. Ну зачем же ты хлюпаешь носом, мы же с тобой взрослые люди, давай, давай, обувай свои кеды и иди тренироваться, как именно ты будешь от меня уходить. Я думаю, что лучше всего это будет сделать под Led Zeppelin, есть у них целый подходящий альбом, знаешь ведь, знаменитый двойник. Там еще Plant рассказывает все, что ты так и не сможешь мне сказать, мямлить будешь, как первоклассница, а может, конечно, и напишешь связно, как-то уже я замечал, что ты можешь. Двое, двое одинаковых мы с тобою, только я чуть-чуть погрубее, а ты немного сопливая чересчур по поводу и без повода, вот смотри, уже и лето близко, и ветра послабели, передумала что ли? Кеды ли износила, так часто и так старательно два сезона тренировалась? Правда ведь, сбыча мечт не такая красивая, как кажется? Правда ведь, когда надо уходить, так отчаянно хочется остаться? Но конечно, всегда есть следующий год, а если хочешь, для тебя придумаю двухлетние годы, потому что один – люблю, два – никогда не стоит сдаваться.
Dec. 25th, 2007
07:56 pm - Genre: comedy
Я устала. Я не таскаю вагонетки, не укладываю шпалы и вообще не работаю на железной дороге, хотя когда-то я жила очень близко к вокзалу, а еще я жила близко к трамвайной линии, но я понимаю, что это все не релевантно. Потом, потом, в другой жизни я расскажу сама себе, как именно это было, жить около железнодорожного вокзала и никогда, никогда никуда не ездить. А сейчас я безумно устала, и иногда мне кажется, что я устала жить. Я должна носить маску везде: на работе я должна быть руководителем, который знает, как и когда разрулить разное дерьмо; меня выворачивает от этой маски, меня выворачивает, что я не могу сказать напрямую вещи, которые я думаю. И еще я думаю, что из меня херовый руководитель. А потом мне хочется оторваться на любимых людях, и я отрываюсь, но ведь история человечества учит нас, что это тоже неправильно. Маски, маски, маски, никогда не быть собой, вот, чему нас учит история. Чтобы быть успешным в семье – сдерживай себя! Вот единственный рецепт для СЧАСТЬЯ. Никогда не говори того, что ты думаешь, всегда оглядывайся на свое прошлое и на будущее. А если ты очень умная, то оглядывайся еще и на оба направления жизни всех, кто тебя окружает. Тетю не забыть.
Никога не быть собой. Ни-ког-да. Неважно, где ты и кто ты. Никогда не быть собой. Даже сны мне уже не снятся. На сегодня я заказывала сон, в котором Авив Гефен будет выходить из белых ночей, мне было очень интересно посмотреть, как бы это выглядело. Но Оле – Лукойе решило, что я была naughty, и прокрутило этой ночью передо мной черный зонтик.
Я думаю, что мои сны снятся какой-то другой женщине, которая носит мою маску. Я надеюсь, моя маска ей больше к лицу, чем то, что ношу я – мне.
Dec. 20th, 2007
09:09 pm - Genre: drama
Я никогда не думала, что я ущербная в дружбе. Однако все мои самые любимые подруги обязательно одаривали меня драмой, хотя, возможно, это и есть одно из тех отличий, которое делает их самыми дорогими. Ведь больнее всего всегда ранят те, кого мы любим, не нужно говорить, что это клише, and don't say. Ранят именно потому, что мы их любим. Иногда я думаю, что в принципе, я была ущербна в отношениях, так как не только подруги шли в комплекте с драмой, но и отношения с мужчинами тоже. С другой стороны, я родилась с ощущением, ожиданием и предвосхищением драмы и трудностей, в результате преодоления которых я стану Просто Марией, поэтому неудивительно, что на свою голову я находила мыльные оперы.
Однажды я смотрела на свою фотографию, сделанную в детском саду; на фото мне было года 4-5: в голубом платьице, с жидкими волосенками и огромным капроновым белым бантом, который как прибили, так и держался только чудом не свалился у меня с головы. Ничего особенно, просто фото, я смотрела на него, смотрела и начала плакать, совершенно для себя неожиданно. Я тогда уже училась в институте, жила далеко от родителей и приезжала их навестить раз в какое-то время. У меня была недостижимая для многих советских детей роскошь – своя комната. В ней, конечно, стояла родительская стенка, но я была не против, так каk стенка была по тем временам очень красивая, белая с золотым, и она мне нравилась. А во всем остальном это была вполне моя комната. И ее обожала, так я буквально создала ее своими руками из ничего. Я сидела и ревела, как белуга, в своей любимой комнате, вполне здоровая нормальная девка, над детсадовским фото. Я, конечно, плакала от страха и от осознания того, что драма не драма, а кое-что мне таки пережить придется. Потому что я в тот момент увидела совершенно отчетливо один из эпизодов, который позже со мной и случился, и который забрал у меня несколько лет жизни, наверное. Там было много крови, это было единственное визуальное ощущение, которое я perezhila, но также несколько минут были заполнены черным пустым животным страхом, если только это не пустое выражение. Это был страх перед жизнью. Это было неописуемо, нереально, otvratitelno жутко, но я тогда же поняла, что бежать некуда.
Я пишу это без причины. Точнее, без глубиного смысла. Пишу, потому что стала получать письма от бывшей подруги, и письма эти будят во мне очередное застывшее болото воспоминаний. Я изо всех сил стараюсь себя превозмочь и стать выше, чище и сильнее, прыгнуть выше Бубки и проплыть быстрее Клочковой, но некий гад болотный же нехорошо во мне шевелится при каждом упоминании имени этой подруги и при очередном имейле. Я думаю, что ей, наверное, все равно, что я думаю. Я думаю, что я для нее просто зеркало, в котором она видит свое отражение и любуется. Я думаю, что это она, а не я, ущербная в дружбе. Вот, что я думаю. Но от этого не легче.
Dec. 13th, 2007
09:32 pm - Сниму домик в деревне.
Когда она сказала, она чувствует, что это не последняя ваша встреча, что вы еще увидитесь, это значило, что через какое-то время она снова будет искать тебя в какой-нибудь заграничной от ее места жительства стране. У нее нет гордости, она поедет, если ее внутренности снова будут мешать ей спать своим нытьем. О, случайный друг, конечно же она поедет искать тебя, рыться в архивах твоего университета, спрашивать на ломаном местном языке, где и как может она найти тебя. Поедет, как ездили отчаянные мужчины ее большой детской мечты, и без разницы, что они же мужчины, а она же – женщина, потому что знающие люди говорят, для любви нет разницы, а она, уж она-то знает, что такое во имя. Может быть, ей снова скажут, что ты уехал домой на каникулы, только теперь это будут нескончаемые каникулы, длящиеся всю жизнь. Так и эдак она рисовала себе вашу любовь, так и эдак ты заново предавал и оставлял ее собирать рассыпанные по перрону надежды, так и эдак она подводила опухшие глаза, чтобы в очередной раз забыть, что есть во имя. Какие загадки, какое тепло было в твоей клетчатой рубашке, какими экзотическими казались брекеты, которые, наверное, поставил тебе твой папа-стоматолог. И когда ее голова лежала у тебя на коленях, а ты сидел на скамейке, и был выходной день, и только что прошел дождь и пахло клейкой молодой смолой, а скамейка была еще влажная, когда ты не мог на нее наглядеться, а она дрожала от этого, - о чем ты думал тогда? О том, что у тебя через пару дней поезд и ты наконец от нее избавишься? Что маме с папой нужно дать отчет о потраченных деньгах, и как сказать им, что ты ездил в страну третьего мира к девушке с именем, выговорить которое невозможно? О, молодость не умеет врать, и ты не умел врать, и на английском есть емкое глупое слово – chemistry – для тебя и для нее. И я вместе с ней ненавижу тебя за твое малодушие и за твое тряпичное сердце дешевого тедди-медвежонка, в которое вовремя никто не впрыснул super-glue. Я слушаю ее рассказы каждую зиму, почему-то именно зимой у нее случается обострение, я пою ее горячим чаем с лимоном в прозрачной кружке, временами мы пьем что-то покрепче, и тогда она немножко забывается и становится похожей на чахоточную больную, идущую на поправку. Я должен быть теперь ее другом, я должен, потому что есть на свете в странах, заграничных от ее места жительства, такие мудаки, как ты. Только другом, воссоздавать и укреплять веру в мужчин, и – чтоб ты был проклят – в тебя, а не в себя, и терпеть и ждать, и ждать и терпеть. Когда-нибудь я не выдержу, когда-нибудь я возьму ее за холодную руку и, как книжный герой, предложу горсть карамелек в окно поезда, когда она будет уезжать к тебе, а потом не выдержу больше, и обниму ее, и сдавлю сильно-сильно, так, чтоб ей стало больно, чтоб она поняла, что я не просто друг, предлагающий карамельки так, от нечего делать, а что я – Чарльз Буковски, решивший написать рассказ со счастливым концом. И она никуда не поедет, сойдет с поезда, и будет у нас долгая счастливая жизнь, вот так, просто потому, что она такое заслужила. И какой-нибудь домик в деревне, и даже, можеть быть, дети и прочая пастораль, если только она захочет. Лишь бы подальше от любых вокзалов, и чтобы самая близкая почта – в паре километров...
Вот такие мысли посещают меня каждый раз, когда я, возвратившись домой в одиночестве после разговоров у нее дома, разглядываю твой сайт, уголок твоего поклонения самому себе, где каждое второе слово – местоимение единственного числа первого рода – твой сайт, три кособокие страницы, полторы из которых не открываются, но зато везде есть твое лицо, и как много это о тебе говорит, и как невозможно поверить, что ты – именно тот человек, о котором она так тепло, так много и так красиво помнит.
Dec. 5th, 2007
09:43 pm - Коридор зеркал
Стояла жуткая жара. От этой жары мысли плавились и текли густой рекой. Дни напролет я бегала по равнодушному городу в поисках хоть какой-нибудь работы, а вечерами ложилась спать одна в съемной квартире на пыльном диване, пахнущем кошачьей мочой. И пока нет разницы, как я проживу жизнь, если все мы – и красавец Родриго, и странный Рене, и жестокий Джейкоб, и он, и она – кончим одинаково, старыми, лысыми и какающими в подгузники для взрослых; пока на настоящую жалость нужно едва ли не больше сил, чем на желание стать балериной, имея только одну ногу, себя я могу жалеть беконечно, строя бесконечные же отражения в коридоре зеркал – жалость к себе в преломлении а, бэ и цэ – вот я смотрю на своих родителей и мне жалко их, потому что мне жалко себя, смотрящую на них и осознающую свою первородную вину; и позже я смотрю на себя в преломлении бэ – глазами себя двадцатилетней, которая не в силах что-то изменить и вынуждена жить с собой, какой я стала, и какой стремилась стать, будучи двадцатилетней.
Жара сменилась зябкими вечерами. Я шла по улице ночью и под желтым, как оливковое масло, светом видела маленькую черную кошку, лежащую у обочины дороги. Кошка не двигалась, и только странно распоротый рот ее дергался и пытался звать на помощь. Я стояла и смотрела на нее, смотрела, как она умирает, и не могла оторваться. Все внутренности во мне смешались в один клубок мяса, и я чувствовала себя палачом на живодерне, и конвульсии животного совпадали с ритмом биения моего сердца. Щемящая, щенячья жалость разливалась по мне, потому что кошка была так же беспомощна, лежа на дороге и умирая, как и я – живя жизнь и находясь “в полном расцвете сил”. Хотелось взять ее, прижать к груди, погладить и вылечить одними этими движениями, потому что на все другое, да, к сожалению, нет времени, нет силы воли, потому что единственное, что имеет значение – это я сама; и нужно же, чтобы кто-то пожалел и меня, а для этого нужно бежать, не останавливаясь, бежать, работать, тянуться и жить, жить, жить так, чтоб не было времени на подвозку умирающих кошек к ветеринару. Маленькая черная кошка была всего лишь отражением в преломлении цэ, еще одним поводом помыслить о мыслимых мыслях, пожевать интеллектуальную жвачку и в конце концов, просто пожалеть себя, завернувшись в лоскутное одеяло преломлений, где на тысячу моих отражений нет ни одного настоящего. Хотя, наверное, конечно же, только наверное, если бы я только да, взяла и прижала ее к себе, если бы я погладила и приласкала бы ее, она бы вдруг ожила, и это было бы чудо, потому что никогда раньше маленькие черные животные не оживали просто так, и, наверное, больше бы, если бы я ее погладила, я, наверное, уже не смогла бы не взять ее на руки и бегом отнести к ближайшему ветеринару. Но куда проще просто завернуться в лоскутное одеяло, и позволить маленькой мертвой - теперь ведь наверняка мертвой - черной кошке быть одним из его лоскутков. Но, конечно же, если...
Nov. 9th, 2007
09:37 pm
На самом же деле я просто слаба. Нет, не перебивай меня, я сегодня буду говорить только о себе, к черту твои семейные проблемы. Мне не хватило смелости стать ни алкоголичкой, ни наркоманкой, я даже не смогла родить ребенка, а ты говоришь, умница. А ты говоришь, здравый смысл, первобытные инстинкты. Спасибо врожденной грамотности, потому что spelling check здесь отсутствует... Трусость, дружище, трусость, вот, что это такое. Что ты говоришь? Твоя жена управляющая банком? Боже мой, поздравляю, такой прогресс после декретного отпуска. А я да, конечно же завидую, официант, еще кампари on the rocks. Я же сказала, к черту твои семейные проблемы. О да, так это и задумывалось, кризис среднего возраста только у мужчин и только в среднем возрасете, тогда почему же не покидает меня это вязкое чувство даже не опасности, а скорее конца, неминуемого, как у Кортасара, где все друг друга так понимают, ведут такие умные разговоры, такие остроумные разговоры, а ты читаешь и обливаешься слезьми... Ох, будь она проклята, эта жизнь, с заранее определенной судьбой, и все, что ты меняешь, он уже за тебя решил. Нету между мной и тобой никакой разницы, разве что только ты счастлив. Нету права выбора, ты, как улитка Оскар-slash-Освальд-slash-как там е-slash-а была ли улитка, обязан ползти и быть счастливым от самого действа. Наверное, это то, что называется отклонением от нормы, только кто ее определяет, эту норму? Брось, ты меня не вытащишь, было бы из чего вытаскивать, передавай привет Тане, ей-богу, так давно мы с ней не виделись. Сколько, говоришь, Егору? Годик? Еще кампари, зря мы что ли, оба с тобой так любим Кортасара, хотя ты, кончно же, все же больше Хэма...
И сколько же личностей во мне? Сколько? Сама задаюсь этим вопросом все чаще, и, наверное, надо бы сделать что-то для человечества, только африканский ребенок, спонсируемый мною, все равно станет преступником, будет, как романтичный Январио, перевозить алмазы в чем только можно, так какой смысл в потугах? Какое человечество? Сплошной эгоизм, сплошное оправдание своего существования. Рожаем, да разве же потому, что иначе нас поглотят мусульмане? Кто в первые минуты на узи помнит об этих мусульманах, кроме самих мусульман, что еще под вопросом? Скукотища. Скукотища. Разве что только есть кто-то там, для кого все мы пляшем. Подтяните ниточку, мессир. Чертова гонка, вот она, моя жизнь, наперегонки с богом, есть он или нет, кого это волнует, смысл от этого не меняется. God, I'm lost in your love. So lost in your love. So least on your love.
Nov. 8th, 2007
10:25 pm - Shape of My Heart
В тот вечер мне ничего не хотелось делать, и не хотелось идти домой, но офис все равно закрыли, и нужно было хотя бы сделать вид, что мне есть, куда идти. Это всегда самая важная часть балета – вставить наушники хэндс-фри в уши, и можно даже ничего не включать, все равно окружающим тебя уже сразу понятно, что ты весьма и весьма занятая и востребованная в этом мире особа. Океан Эльзы я слушаю через силу, в тайной надежде, что когда-нибудь они зазвучат для меня по-новому, но они никогда не звучат по-новому, и те несколько строчек оригинальности на все их творчество, которые у них каким-то чудом появились, заставляют меня требовать от них большего. Нельзя всю жизнь эксплуатировать только один корень, пренебрегая даже окончаниями, не говоря уже о суффиксах и приставках. И как будто ничего не меняется, но, когда я выхожу на улицу, я внезапно обнаруживаю, что нахожусь не где-нибудь, а в самом Буэнос-Айресе (нет, это не столица Бразилии) уже четвертый год. И вроде бы те же пальмы вокруг, те же мощеные тротуары - только здесь они чуть сильнее загажены жвачкой - но что-то нестерпими быстро, и откровенно насмешливо от меня ускользает. Здесь, здесь... Как будто бы мне есть, с чем сравнивать, насмешливо говорю я вслух. Ну почему же, отвечает незнакомый голос, откуда-то ж ты приехала. Оглядываюсь назад, и, конечно, вот я, все в том же парке, на той же скамейке, знающие люди поймут, снова старая и несчастная (и ведь знаю же, что нельзя всю жизнь эксплуатировать один и тот же корень безнаказанно), смиренно (или сморенно?) ожидающая смерти. Как легко, как жестоко можно манипулировать словами. Как легко можно создавать игры, но как трудно придержатся правил, самим собою созданных, и как невозможно от них отказаться. Тупик, деточка, тупик. Змея, пожирающся свой хвост. Поднимаюсь со скамейки и делаю шаг в Буэнос-Айрес. Ладно, дам себе еще один шанс, покровительственно думаю я о себе, как об отражении в зеркале. В конце концов, меня в любом случае сожрет скука, так почему бы не попробовать его, один из тысячи, шесть из тридцати скольки-то, все на красное, зеро. Тhe sacred geometry of chance... The hidden law of a probable outcome...
Oct. 13th, 2007
05:35 pm - πR^2H
Есенин говорил, что описать вздохи и маяния при луне в стихах может каждый, а ты попробуй в стихах снять шляпу и сесть. Для прозы, наверное, это тоже справедливо – куда труднее написать о простых вещах так, чтоб трогало, как сопли при лунной тоске. Я далеко не Есенин, я просто графоманка, конечно, но замечаю, что все труднее и труднее мне становится выражать чувства словами чувственными и, наверное, это знак этих самых чувств оскуднения.
Мой знакомый как-то говорил, что емкость, предназначенная для хранения эмоций в душе человека, подобна сосуду с постоянным объемом, данным при рождении и не меняющимся на протяжении жизни. В юности, когда большинству из нас нечем себя занять, мы безответственно черпаем из этого сосуда, сколько нам хочется на эмоции, которые мы хотим на данный момент. Не обязательно это даже именно то, что мы на самом деле испытываем. Захотели – выхлестали на “ненавижу” то, что было завистью и тд. То есть первая любовь, дружба, новые вещи - велик, например, или мобилка – это все то, что вызывает в нас сильные эмоции потому, главным образом, что делать нам, просто говоря, больше нечего. Мы можем позволить себе пользоваться артезианской скважиной.
Со временем мы обрастаем другими проблемами – учебой, экзаменами, семьей, детьми и их насущными потребностями, долгами, квартирами, немытой посудой, уборщицами и нянечками (кому удается), глупым неблагодарным начальством, несправедливой зарплатой, нерадивыми строителями и сбежавшими подрядчиками, ленивым мужем, толстой женой и, как следствие, отсутствием секса, и прочими довесками взрослой жизни. Объем эмоций, доступных нам, по капле тратится; материальные блага, бесспорно, приедаются; приедаются и чувственные наслаждения. Но именно поэтому со временем нам просто неоткуда брать душевные силы на чувства благородные, возвышенные или просто по накалу эмоций сравнимые с тем, что мы переживали в молодости. Единственное, что мы способны переживать вечно, это, пожалуй, только раздражение.
Вот и я, кажется, попросту износилась, но не чувствую себя спокойно – все мне кажется, что-то я пропускаю, какая-то жизненная тайна ускользает от меня. Бочком иду я по своей жизни, незаметно, чтоб не спугнуть чудо, которое вот-вот должно произойти. Как будто бы у меня внутри не просто сосуд с эмоциями объема πR^2H, а песочные часы, содержимое верхней части колбы которых давно пересыпалось в нижнюю, но вот беда – не исчезло совсем. Невидимая рука играет со мной, раскачивая колбу в аккурат до критической точки, когда она вот-вот перевернется, и жизнь начнется заново. Но чуда не происходит. Мое прошлое еще слишком тяжело, чтобы перевесить настоящее, хотя, возможно, это-то и есть настоящее чудо. Наверное, нужно дать песку превратиться в пепел. Наверное, нужно просто подождать. И, наверное, когда колба, наконец, перевернется от слишком сильного (или до мелочей продуманного) толчка – поместить между колбами диафрагму с как можно меньшим отверстием.
Oct. 10th, 2007
08:18 pm - В мемориз!
Память – удивительная вещь. Наверное, есть научные обоснования ее свойствам и особенностям и тд., но насколько странно она избирательна. У меня есть подруга, с которой я училась в школе с третьего по десятый классы. После десятого К. неожиданно исчезла.
Мои школьные годы были насколько счастливыми, настолько и несчастными. В 91 мне исполнилось двенадцать, мои родители были простыесоветскиеинженеры, у нас была пасека, дача, 40 соток огородов черт знает где и частный дом с земельным участком. Чтобы выжить, нужно было работать. Очень. Много. Работать.
- К.! К.! Кричу я в телефонную трубку. - С кем ты там разговариваешь?
- Джо, да это бабушка тут меня достает, хочет, чтоб я посуду помыла, - со смешком отвечает К. - Я говорю, не могу, я ногти только что накрасила.
На другом конце провода я давлюсь, не от зависти, от бессилия и сознания, что я никогда не смогу накрасить ногти. Мне просто незачем красить ногти.
- Ладно, давай дальше – продолжает К.
- Пиши: дробь, в числителе икс плюс 2, в знаменателе игрек минус два икс, равно... - я диктую подруге решение задач из сборника Сканави. Я терпеливо жду, если она не успевает записывать и при необходимости повторяю по два раза. Завтра, когда Ирина Васильевна спросит, кто хочет объяснить решение какого-нибудь сложного примера из домашнего задания, К. Первая поднимет руку и ее, можете не сомневаться, вызовут. Она будет звездой. Снова. Впрочем, как обычно.
В школе мы, конечно же, сидим за одной партой.
- Хихихи, - К. тычет подпиленным красным ноготком в мои пальцы. - Джо, у тебя пальцы, как лопатки.
Я растопыриваю ладони и долго смотрю на пальцы.
- Вообще, ты, конечно, толстая, - добивает меня подруга.( Рид мор )
Oct. 6th, 2007
07:49 pm - 12+10
Мы встретимся около высохшего фонтана в большом и незнакомо парке, ты и я, случайно оказавшиеся в одном городе. И из тебя, как из сдавленного тюбика колгейта полезет мятная паста рассказов о твоих детях и их успехах. На тебе будут зеленые замшевые кроссовки и синие джинсы, как всегда, короткие, потому что на твой рост нет размера. Папа умер, скажешь ты, и комок станет у меня в горле. Папа умер, скажешь ты, а я вспомню, какие красивые были у твоего отца руки. Будет слякотно и грязно, будет моросить мелкий дождь, и я буду видеть, что голова у тебя седая, и белую прядку теперь почти невозможно различить, разве что она станет чуть чуть желтоватой на общем фоне. От скамейки будет пахнуть оранжевой краской, и ты будешь вовсю спрягать глаголы в прошедшем времени сослагательном наклонении. Как скучно, как скучно, буду думать я и молчать. Как холодно-как-скучно-как-не-вовремя-как-хо